Лежу в больнице. Чтобы не замечать бедности, ужасов и свести к минимуму общение с людьми, с которыми даже в транспорте стараюсь не сталкиваться, учу итальянский.
Смотрю Феллини с субтитрами, гуляю по усадебному парку, в котором расположено заведение и поскольку болезнь не та, чтобы приковать к постели чувствую себя вполне сносно.
С соседками по палате поддерживаю вежливо приятельские отношения. Рядом со мной кровать пустовала. Я предчувствовала недоброе.
И вот....
- В вашем полку прибыло – издевательски доброжелательный голос медсестры... и входит к нам в чистенькую уютненькую палату 150-килограммовое чудище. Женщина неопределенных лет. С клюкой пузом и запахом. Мне пиздец, только и успела я подумать, прежде чем потерять сознание. Мое сознание оказалось предательски крепким, и покинуть меня отказалось.
Итак, теперь рядом со мной на больничной койке храпит вонючее чудовище.
Так в аду пытают грешников. За гордыню что ли.
Чудовище носит имя Валентина. Бормочет бессвязно. Увидев по телевизору гуся радостно тычет пальцем и молвит что-то нечленораздельное, из чего следует, что в деревне у нее такие же гуси. Ага, значит дом, у нее есть. Или был. Потому что в больницу привозят ее в третий раз, первые два выписывали. И лежать ей тут нравится. Намекнула, что в июле ей инвалидность подтверждать, потому и легла. На дворе июнь, то есть она с перспективой.
Бывают люди – блошиные рынки. Тряпочки, старые пуговицы в коробке из-под печенья, коллекция карманных календариков, марки, мишка без лапы, коробка новых неточенных карандашей 1976 года, среди нежно любимого хлама открытки, записки, старые газеты, фотографии, доставшиеся от бабушки, где ни одного знакомого лица.
Эти люди уютно пахнут пылью и мылом из маминого бельевого шкафа.
Бывают люди – городские свалки. Старые ржавые санки, остов велосипеда, «надо разобрать на антресолях», удочки, лыжи, ведро с дыркой, старый пластмассовый таз, которым никто не пользовался лет 10, но он висит на гвозде в ванной по старой привычке. Не изменять же привычкам. Эти люди пахнут ржавчиной и валерьяновыми каплями.
Есть люди – свалки полусвета. Разноцветные, разнокалиберные свечи с ароматом пластмассовой клубники, тряпичные розочки, куклы и куколки, шерстяные рамочки для фото, флакончики от духов, ангелочек с отбитой челкой, вазочки, сухие цветы, кованый диван и рододендрон.
А бывают люди – выгребные ямы. Кашу можно в суп, два в одном, «жри быстрее», ситцевый лифчик о шести пуговицах, хна, фланелевые выцветшие халаты, чашка с черным нутром, мятные мутные полиэтиленовые пакеты, площадной мат, ночные рубашки в редкий унылый цветочек, баночки от лекарств, заплесневелый хлеб, «на халяву и хлорка – творог».
Да я мизантроп. Я этот сорт людей ненавижу. Брезгую и презираю. Тысяча мутных полиэтиленовых пакетов, в которых упакованы странные вещи: сухая трава (развернула, понюхала, завернула), пакет с пакетами, пакет с пакетиками , таблетками и чем-то еще . Она их перекладывает, шуршит, разворачивает, сворачивает. Чешет свои болячки. Ковыряет в носу, разбрасывая добытое, как сеятель. Она – не бомж, не нищенка, она – вполне себе среднестатистическая женщина. У нее есть сын, три халата, духи(!). Меня тихо ненавидит, я по ее мнению фифа, струпья с ног в палате счесывать запретила, тарелку с селедочным хвостом убрать заставила. Мне воняет, видите ли.
Да мне не просто воняет, мне пиздец. И нет во мне ни жалости, ни милосердия и смирения тоже нет.
Валентине 50 с небольшим! Она еще молодая женщина, в теории могла бы замуж еще сходить. Но она не женщина. И дело тут не в диагнозе.
Когда в женщине умирает это желание быть женщиной? Когда это умерло в ней? В 7? В 30? Не рождалось вовсе?
Бог такого не создавал. Просто не мог. Или это самый жестокий Бог во вселенной.
Жалость все-таки испытала, подумав, что она, наверное, счастлива не была никогда.
Хотя рыло у нее вполне счастливое.